тепла, видать, презрительно сказал:
-- Оглоеды!
А  пожилой товарищ в плисовой толстовке, в круглых очках, треснутых  на
обоих  стеклах,  излаженный  грубо и топорно под Ленина,  разноглазо глядя в
найденную щель и картавя, как Ленин, начал речь:
-- Позорят честь советского человека.
-- Че-эсть! -- вдруг  взъелся на очкарика мой супротивник. -- Где  была
честь, там выросла шерсть.
Очкарик поджал губы и отвернулся, храня на лице несокрушимое величие. И
вся  очередь  унялась,  присмирела.  Очередь   моя  подошла  раньше,  чем  у
вихрастого мужичонки. Прежде чем перевалить  через  линию с мешком, я сказал
ему, кивая на набитый рюкзак и сумки:
-- Не донесешь ведь? Далеко идти?
-- На Трудовую. Как-нибудь, -- непримиримо буркнул мужичонка.
Надо было искупать  вину, всю-то ее когда искупишь,  вечно перед всем и
всеми виноват, вечно всем должен, но хоть частицу можно ликвидировать. Когда
я вернулся  к  ларьку,  мужичонка уже приблизился к весам, очередь,  в конце
которой  он приклеился, почти рассосалась.  Надвигались сумерки,  продавщица
торопилась и нецензурно выражала свое недовольство.
-- После смены? -- спросил я новознакомца, чтобы хоть о чем-то говорить
и размягчить разгневанное сердце человека,  он и размягчился, давно уж забыл
обиду, потому как много принял их в жизни, и спросил  в  свою очередь, глядя
на мою грязно завязанную руку:
-- Где покалечился?
-- Да ханурик один раздавил подъемником палец.
-- На больничном? -- что-то явно смекая, спросил мужичонка.
-- Вытурили уже и с больничного, и с работы.
-- Загораешь?
-- Загораю.
Я  нес  на спине  дырявый  рюкзак, набитый костями, новознакомец -- две
тяжелые сумки.  Он  часто останавливался отдыхать из-за  ноги,  и в  пути  я
узнал,  что  зовут  его  Сана,  фамилия у  него  довольно распространенная в
здешних местах -- Ширинкин, воевал он  на Белорусском фронте, был в пехоте и
навоевал  недолго, подбили, вернулся домой  еще задолго до Дня Победы,  ныне
работает в артели инвалидов "Металлист" жестянщиком, клепает хлебные формы и