-- Успеешь! -- поспешно заверил я. -- На гражданке больных на твою долю
хватит... Н-налечишь еще. -- И  я начал заикаться и опрометчиво добавил:  --
Ты доб-брая...
-- Правда? --  подняла голову  Анечка, глаза  ее  черные  загорелись на
бледном  лице  заметным  ярким  огнем,  может,  и пламенем.  --  Правда?! --
повторила она и сделала вроде бы шаг ко мне.
Но я, дрожащий, как  щенок,  от внутреннего напряжения, все понимал, да
не знал, что и как делать, -- здесь, в туалете, с перебитой рукой, в жалком,
просторном бельишке, перебирая босыми ногами по мокрому полу, будто жгло мне
подошвы,  пятился  к  двери,  от  лампочки  подальше,  чтоб  не  видно  было
оттопырившиеся, чиненные ниже прорехи кальсонишки, и судорожно схлебывал:
-- Пра... Правда!.. Пра... Правда!
Надо было как-то  спасаться  от  себя  и  от  позора, надо  было что-то
делать, и я  тоже торопливо, с перебоями начал рассказывать свою  биографию,
которая  оказалась гораздо  длиннее, чем  у Анечки, и дала  нам  возможность
маленько успокоиться.
-- Ой! Вода  ж на плите! --  всполошилась Анечка и с облегченным смехом
торопливо говоря: -- Кипит уж. Ключом.
Вылила горячую воду в  заткнутую пробкой раковину,  сноровисто и  умело
принялась  мыть мне голову, лицо, шею, здоровую руку и  освобожденно, с чуть
заметным напряжением  и виноватостью  в голосе тараторила о том о сем. Когда
вымыла меня, гордо сказала, показывая на зеркало:
-- Погляди, какой ты красивый у меня стал!
Опасливо, боясь розыгрыша,  я глянул в зеркало, и оттуда на меня,  тоже
опасливо, с недоверчивостью, уставился молодой, исхудалый парень с запавшими
глазами,  с обострившимися  скулами. Анечка  же,  привалившись  своей теплой
грудью  ко  мне,  будто протаранить меня  собиралась,  ощущаемая  всей  моей
охолодевшей  до  озноба спиной, причесывала мои мокрые, совсем  еще короткие
волосы и ворковала:
-- Во-от, во-от,  чистенький, ладнесенький...  -- А  грудь  все  глубже
впивалась мне в спину, буровила  ее, раздвигала кости,  касаясь неотвратимым
острием сердца, раскаляла в нем клапана, до кипения доводила кровь -- сердце
вот-вот зайдется. -- Ты чего дрожишь-то, миленький?
-- Н-ничего...  х-холодно! -- нашелся я и стреканул из туалета к своему
спасательному вагонному месту, где Анечка успела перестелить постель, взбила