Хахаль нам  угодил пролетарского посева, из бараков пришел, не иначе, с
детства, видать, привык он к  содому, дракам и  разгульной  жизни. Ходил  на
сторону,  иногда  сутками  пропадал  и  от  блудного  переутомления  потерял
бдительность. Я шел из дровяника  с беременем дров, а хахаль не спеша брел с
поблядок и уж достиг было сенок, хотел поднырнуть под  дверцу, как я обрушил
на него дрова и оконтуженного втоптал в снег.
Шмара, лишившись мужа, совсем осатанела и  в  мое отсутствие -- мужиков
она все же побаивалась --  что  хотела, то и делала. Разгуливала по избушке,
взбиралась  к тазу под умывальником, на стол махом  взлетала, все чугунок ей
не давал  покоя, и  жена  говорила -- однажды  застала ее в детской качалке,
откуда она выметнулась темной молнией и злобно взвизгнула.
Возвращаясь ночью  из школы, я услышал  человеческий визг в  избушке, и
когда влетел в  нее,  увидел жену, сидящую с поднятыми ногами на кровати,  к
груди она прижимала ребенка.  Обе мои  женщины ревели и визжали  --  жена от
страха, дочка оттого, что  мама ревет. Никакие ловушки, мною  употребляемые,
шмару  взять не  могли,  она  каким-то  образом спускала  капкан  --  плаху,
излаженную вроде  слопца,  съедала наживку  и  надменно жила дальше, отраву,
взятую  с колбасного завода, умная  тварь  игнорировала. Но  как  бы ни была
тварь умна и коварна, все же человек -- тварь еще более умная и коварная.
Я  отослал  жену  с  ребенком  ночевать в  родительский  дом,  поставил
консервную  банку к  стене,  в нее  опустил  хлебную корку,  чуть  раздвинул
занавеску  на  переборке и  сел  на  кровать, упрятав заряженное  ружье  под
одеяло. Свет на  кухне мы уже давно не выключали из-за крысы.  И вот явилась
она,  обозначилась  привычными  звуками, взбираясь на  стол,  царапала ножки
острыми когтями, оттуда -- на подоконник, зазвякали баночки, -- и к чугунку.
Ах уж этот чугунок! Но о чем думала крыса, как проклинала она чугунолитейную
промышленность, знать  нам не дано,  и со стола  заметила на полу консервную
банку.  Всякий   изредка  возникающий  в  жилище  предмет  шмара  немедленно
обследовала, пробовала на нюх, на зуб, испытывала когтями.
Я разбил ее дробью  так, что выплеснулось на  стену. Я отскоблил  пол и
подтесал топориком бревно, но  в полусгнившем дереве все  зияла отметина  со
впившейся в нее дробью.
-- Живите теперь спокойно, -- сказал я жене утром.
-- О-ох,  не к добру  все это, не к добру.  И покой нам  только снится,
вычитала я в одной книжке.