кусочек хлеба тебе на припечке. Рублевка на обед в кармане гимнастерки. Да
не обмораживайся больше...
И отвернулась. Хотя был утренний зимний полумрак, я различил, что она
заплакана. Догадываться я начал, что всякому горю она научена и умеет
переживать "про себя", не то что я, чуть чего -- и запылил: мать-перемать!
всех раш-шибу!
-- Ну чего так-то уж переживать? Ну, поскандалили... Ну, бывает...
-- Иди, иди!
Увы, жена моя была не только образованней, но и опытней меня во всех
делах: земных, житейских, служебных и всяких прочих; очень много всякого
разного успела изведать как в личной жизни, так и в общественной, работая в
"особых" войсках, даже под расстрел чуть не угодила.
А что я, год назад начавший бриться солдатик, от ранения потерявший
зрение правого глаза и по этой причине единственную свою профессию --
составителя поездов, еще совсем недавно рядовая окопная землеройка с
шестиклассным образованием, мог знать? Я даже род войск капитана не различил
по погонам.
Зато жена моя хорошо ведала, какого рода войск погоны прикреплены к
гимнастерке новоявленного нашего родственника.
x x x
Ну вот, память моя -- что кочегар на старом пароходе: шурует и шурует
уголь в топку, а куда, зачем и как идет пароход -- нижней команде не видно,
ей лишь бы в топке горело да лишь бы пароход шел.
Так ведь бывало во всех поворотах моей жизни: занесет меня черт-те куда
и зачем, как и вылазить из препятствия, как очередную препону на пути
преодолевать -- соображай, умом напрягайся либо пускай все по течению --
авось вынесет.
Я и не спорю. Дурак я, что ли, спорить-то? Во-он сколько всякого народу
до меня смелбо, и весь этот народ пытался оспорить судьбу, подправить
веселком течение жизни -- ан выносило и дураков, и чудаков, и гениев все к
тому же месту, где всякое сопротивление бесполезно, да и смешно. "У-ух и
разумен же я!"
Погоны у капитана оказались энкавэдэшные, он ненавязчиво объявил, что
работал в СМЕРШе. Я слышал о такой организации, но где она и чем занимается
