карточку,  да   еще  ночами  прирабатывал:  ремонтировал  пишущие   машинки,
арифмометры и  другие какие-то технические мудреные  предметы, не гнушался и
грязного  труда.  Работал много, спал мало,  собирался жениться на  какой-то
Соне, подкапливал деньжонок, питался в какой-то энтээровской столовой,  куда
сдавал продуктовую и  хлебную карточки,  домой отдавал  лишь дополнительную,
льготную. Я  помню, очень удивлялся, сколь за мое отсутствие было изобретено
и выдумано  всякого льготного,  отдельного,  дополнительного,  премиального,
поощрительного  --  за  тяжелое,  горячее,   вредное,  за  сверхурочное,  за
высокопроизводительное...
За высокоидейное тоже давали, но пока еще жидко, неуверенно: всему свой
час -- исправят  и эту оплошность  блюстители  порядка, направители  морали,
главными они едоками сделаются и неутомимыми потребителями всяческих благ.
Тася училась на курсах счетных работников, получала маленькую стипендию
и  "служащую"  карточку  на  шестьсот граммов  хлеба. Вася  заканчивал ФЗО в
группе маляров-штукатуров, уже  проходил практику на строительстве заводских
общежитий,  питался  в   училище  и  дома,   ему,  заморенному,  с   детства
недоедающему, мать  выделяла  вареных  картошек да  молочка. Парень он был в
отца, рослый, мослатый, молчаливо-застенчивый, читал много и без разбора. Мы
его застали в тот момент, когда  он  ночи напролет читал толстый  том  Карла
Маркса,  ничего, как  оказалось  потом, в  нем не  понимая. Простудившись на
строительных  лесах,  он  переболел  гриппом,  затем  тяжелейшим  после него
осложнением  --  теперь это  зовется  менингитом  --  и  страдал уже тяжким,
неизлечимым недугом. Но про менингит  нам никто не сказал, и о надвигающейся
трагедии мы долго ничего не знали. Да  и не до "мелочей" нам было в ту пору,
не до чужих недугов...

x x x
Надев  военную  шапку  жены и  свою  форсистую шинель, под нее папашину
душегрейку,  я снес  на  базар  запасную пару  белья  и, потолкавшись  среди
военного  в  основном   люда,  роящегося  между  двумя  дощатыми   торговыми
павильонами  на  холодном  пустыре,  обнесенном  черным  от  копоти забором,
реализовал свой  товар. На вырученные за белье  деньги  тут же, на базаре, в
дощатой  будке сфотографировался на паспорт, купил  полбулки серого  смятого
хлеба и стриганул домой, радуясь тому, что жене  выдали шапку, что  головы у
нас одного размера, вот только  характеры разные.  Совсем разные. Разительно